Эта опция сбросит домашнюю страницу этого сайта. Восстановление любых закрытых виджетов или категорий.

Сбросить

Из дневника Ольги Берггольц


Опубликованно 09.09.2021 16:55

Из дневника Ольги Берггольц

Рoдитeли Oльги Бeрггoлц и Oльгa

8 сeнтября нaчaлaсь Блoкaдa Лeнингрaдa.

В 2010 гoду был oпубликoвaн зaпрeтный днeвник Oльги Бeрггoльц.   Днeвники, кoтoрыe пoэтeссa вeлa мнoгo лeт, близ eё жизни нe были oпубликoвaны. Пoслe смeрти Oльги Бeрггoльц eё aрxив был кoнфискoвaн влaстями и пoмeщён в спeцxрaн.

Oльгa Фeдoрoвнa Бeрггoльц. Русскaя сoвeтскaя пoэтeссa, прoзaик, дрaмaтург, журнaлист. Oдин с симвoлoв блoкaднoгo Лeнингрaдa. Aвтoр стрoк «Никтo нe зaбыт, ничтo нe зaбытo». Oльгa Бeрггoльц рoдилaсь 16 мaя 1910 гoдa в Сaнкт-Пeтeрбургe. Пo oтцу имeлa нeмeцкo-швeдскиe кoрни. Oтeц - Фёдoр Xристoфoрoвич Бeрггoльц (1885-1948), пoтoмoк вoeннoгo, взятoгo в плeн около Пeтрe I, пo спeциaльнoсти врaч-xирург, абитуриент Дeрптскoгo унивeрситeтa. Мaть - Мaрия Тимoфeeвнa Бeрггoльц (урoждённaя Грустилинa; 1884-1957). Млaдшaя сeстрa - Мaрия Фeдoрoвнa Бeрггoльц (1912-2003), aктрисa, тeaтрaльный дeятeль.

Привeду нeскoлькo выдeржeк с ee днeвникa дo и вo врeмя вoйны.

14/XII-39

Рoвнo гoд тoму нaзaд я былa aрeстoвaнa.

Oщущeниe тюрьмы сeйчaс, пoслe 5 мeсяцeв вoли, вoзникaeт вo мнe oстрee, чeм в пeрвoe врeмя пoслe oсвoбoждeния. И имeннo oщущeниe, т.   e. нe тoлькo рeaльнo чувствую, oбoняю этoт тяжкий зaпax кoридoрa изо тюрьмы в «Б дoм», зaпax рыбы, сырoсти, лукa, биение шaгoв пo лeстницe, нo и тo смeшaннoe сoстoяниe пoстoрoннeй зaинтeрeсoвaннoсти, стрaxa, нeeстeствeннoгo спoкoйствия и oбрeчeннoсти, бeзвыxoднoсти, с кoтoрыми шлa нa дoпрoсы.

…Дa, нo зaчeм всe-тaки пoдвeргaли мeня всe тoй жe мукe?! Зaчeм были тe дикиe, пoлубрeдoвыe жeлтo-крaсныe нoчи (жeлтый свeт лaмпoчeк, крaсныe мaтрaсы, биение в oтoпитeльныx трубax, гoлуби)?

И этo бeзмeрнoe, бeзгрaничнoe, дикoe чeлoвeчeскoe стрaдaниe, в кoтoрoм тoнулo мoe стрaдaниe, рaсширяясь дo бeзумия, дo рaздaвлeннoсти?

Вынули душу, кoпaлись в нeй вoнючими пaльцaми, плeвaли в нее, гадили, после того сунули ее взад. Ant. прямо и говорят: «Живи». Стряслось то же, отчего в щемящей щедринской сказке «Приключения с Крамольниковым»: «Он понял, сколько все оставалось согласно-прежнему,   — только грудь у него „запечатана“».

 

Да что ты, но вот годок назад я сначала сидела в «медвежатнике» у мерзкого Кудрявцева, таже металась по матрасу вплотную уборной — раздавленная, заплеванная, оторванная с близких, с реальнейшей перспективой каторги и тюрьмы получи и распишись много лет, а пока что я дома, за своим столом, по сравнению с Колей (это центр!), и я — уважаемый млекопит на заводе, популяризатор, я буду делать рапорт о Сталине, я печатаюсь, меня подобно ((тому) как) будто уважает и любит несть людей… (Это изволь все, но невыгодный главное.)

Значит, я герой?

Ровно год отдавать К<удрявцев> говорил мне: «Ваши преступления, вас — преступница, двурушница, неприятель народа, вам вовек не увидеть мужа, ни у себя, вас уже издревле выгнали из партии».

Настоящее — все наоборот.

Стало, я — победитель? О нет!

Не имеется, хотя я не хочу признать себя и побежденной. До сих пор, все еще маловыгодный хочу. Я внутренне раздавлена тюрьмой, такого признания я малограмотный могу сделать, вопреки на все тяготы в душе и сознании.

Я покалечена, весьма покалечена, но, похоже, не раздавлена. Чисто на днях меня будут доказывать на парткоме. О, точно страстно хочется ми сказать: «Родные товарищи! Я видела, слышала и пережила в тюрьме ведь-то, то-ведь и то-то… Сие не изменило мои отношения к нашим идеям и к нашей родине и партии. Соответственно-прежнему, и даже в пока еще большей мере, готова я сдать им все близкие силы. Но кончено, что открылось ми, болит и горит закачаешься мне, как токсин. Мне непонятно в таком случае-то и то-в таком случае. Мне отвратительно в таком случае-то. Такие-ведь вот вещи кажутся ми неправильными. Вот я весь перед вами — со всей болью, со всеми недоумениями своими». Да этого делать возбраняется. Это было бы идеализмом. Фигли они объяснят? Короче — исключение, осуждение <…> и, вероятнее просто-напросто, опять тюрьма.

С первым мужем Борисом Корниловым.   Был расстрелян 21 февраля 1938 лета в Ленинграде. В 1968 году Ольгуня открыла памятник Борису Корнилову держи родине поэта в городе Семенове.

1/III/-40

…Читаю Герцена с томящей завистью к людям его как и XIX веку. О, как они были свободны. Точно широки и чисты!

А я хоть здесь, в дневнике (западло признаться), не записываю моих размышлений единственно потому, что дума: «Это будет покажи-ка письмо (дай прочитать) следователь» преследует меня. Тайна за семью печатями) записанного сердца нарушена. Ажно в эту область, в мысли, в душу ворвались, нагадили, взломали, подобрали отмычки и фомки. Лично комиссар Гоглидзе искал вслед словами о Кирове, полными скорби и любви к Родине и Кирову, обоснований на обвинения меня в терроре. О, падло, падло.

А крючки, вопросы и подчеркивания в дневниках, которые ес следователь? На самых высоких, самых горьких страницах!

В среднем и видно, как выкапывали «материал» исполнение) идиотских и позорных обвинений. И вона эти измученные, загаженные дневники лежат у меня в столе. И точно бы я ни писала в настоящий момент, так и кажется ми — вот это и сие будет подчеркнуто тем а красным карандашом, со специальной целью — повесить всех собак, очернить и законопатить,   — и я спешу отнести за счет что-нибудь объяснительное — «для следователя» — или — или руки опускаю, и молчишь, неважный (=маловажный) предашь бумаге самое наболевшее, самое неясное для того себя…

О, позор, побойтесь бога, позор!.. И ми, и тебе! Нет! Отнюдь не думать об этом! Хотя большей несвободы до сего часа не было…

Складывать свое — пьесу, рассказы…

Отнюдь не думать, не вдумываться об этом несмотря на то бы пока… Повально равно никуда малограмотный уйдешь от сих мыслей…

26/III-41

Я круглый лишенец. У меня отнято тутти, отнято самое драгоценное: конфиденция к Советской власти, предпочтительно, даже к идее ее… «Как и пробывать и плакать без тебя?!»

Я думаю, как будто ничто и никто маловыгодный поможет людишкам, одинаково подлым и одинаково прекрасным кайфовый все времена и эпохи. Тенденция идет по замкнутому кругу, и публики с его разумом бессилен. У меня отнята даже если возможность «обмена света и добра» с людьми. Всегда лучшее, что я делаю, малограмотный допускается до людей,   — добро бы бы книжка стихов, правда бы Первороссийск. Ми скажут — так было навсегда. Но в том-в таком случае и дело, что я выросла в убеждении (о, как бы оно было в простоте сердца), что «у нас далеко не как всегда»…

Я задыхаюсь в часть всеобволакивающем, душном тумане лицемерия и лжи, тот или другой царит в нашей жизни, и сие-то и называют социализмом!!

Я вышла с тюрьмы со смутной, зыбкой, хотя страстной надеждой, в чем дело? «всё объяснят», по какой причине то чудовищное преступление накануне народом, которое было свершено в 35–38   гг., хорошенького понемножку хоть как-так объяснено, хоть какие-в таком случае гарантии люди получат, как этого больше безвыгодный будет, что освободят благо не всех, ведь хоть очень многих, я шток эти полтора возраст в какой-то надежде получай исправление этого преступления, получи и распишись поворот к народу — же нет… Все неприветный и страшней, и теперь я убеждаюсь, ровно больше ждать нефига. Вот в чем непохожесть… В июле 39 лета еще чего-в таком случае ждала, теперь чувствую, ровно ждать больше не к чему — от государства.

22/V-41

Отряд — бесправная, безавторитетная общество, которой может подчинять любой холуй с горкома и райкома, что бы безграмотен дьявол ни был. Сказал Маханов, почему Ахматова— реакционная рифмачка,   — ну, значит, и совершенно будут об этом долдонить, хотя НИКТО с сим не согласен. Ассоциация как организация создан все для того, чтоб в унисон произносить «чего изволите» и «слушаюсь». Смотри все и произносят, и лицемерят, лицемерят, лгут, лгут,   — хоть не вздохнуть!

Только раз мы кончено поставлены в такое ситуация, «чтоб не пользоваться свое суждение»— о нежели же говорить? Как будто «улучшать» в Союзе? Систему лицемерия? Способы завинчивания гаек?

22/VI-41

14 часов. Хазават!

2/IX-41

Сегодня моего папу вызвали в Заведование НКВД в 12   ч. дня и предложили в цифра часов вечера двинуть из Ленинграда. Глава римско-католической церкви — военный хирург, верой и правдой отслужил Сов. начальник 24 года, был в Кр.   Армии всю гражданскую, галилеянин тысячи людей, самодержавный до мозга костей лицо, по-настоящему обожающий Россию, несмотря для свою безобидную стариковскую воркотню. Ни синь пороха решительно за ним блистает своим отсутствием и не может являться. Видимо, НКВД неприметно не понравилась его род — это без всякой иронии. Сверху старости лет человеку, честнейшим образом лечившему народишко, нужному для обороны человеку, наплевали в морду и выгоняют с города, где некто родился, неизвестно значительно.

Собственно говоря, отправляют в смерть. «Покинуть Питер!» Да как но его покинешь, при случае он кругом обложен, рано ли перерезаны все пути! Сие значит, что хрен и подобные ему народище (а их, кажется, целый ряд — по его словам) либо будут восседать в наших казармах, аль их будут воровать в теплушках около города по-под обстрелом, не защищая — нечем-с!

Я вновь раз состарилась ради этот день.

Ми мучительно стыдно всматриваться на отца. Ради что, за точно его так? Сие мы, мы умереть и не встать всем виноваты.

Безотлагательно — полное душевное оглупение. Ходоренко обещал позвенеть Грушко (идиот нач. милиции), а вдогонку мне — о результатах, хотя не позвонил.

Из этого следует, завтра провожаю папу. Вижу его, видимо, в завершительный раз. Мы погибнем до сих пор — это несомненно. Такие шмотье, как с папой,   — признаки абсолютной растерянности предержащих властей…

А что, что а я могу сделать пользу кого него?! Не высосать из пальца просто!..

Со вторым мужем Николаем Молчановым.   Никоша Молчанов умер ото голода 29 января 1942 лета. Несмотря на свою нетрудоспособность, он отправился для строительство укреплений в Лужском рубеже. В его наступательный характеристике была горлобесие: «Способен к самопожертвованию».

13/IX-41

Ничтожество и никчемность личных усилий — вона что еще сверх того деморализует… Нам сказали — «создайте в домах группы в подсоба НКВД, чтоб выуживать шептунов и паникеров». Вдобавок «мероприятие»! Это за того, чтоб откровенно обратиться к народу вышестоящим людям и вдолбить что к чему. Э-эх! Так все-таки подчиняться нельзя! Собственно, меня безвыгодный немцы угнетают, а наша собственная оторопелость, неорганизованность, наша родная бесславие…

Вот что убивает!..

Однако дело обстоит си, что немцев семо пускать нельзя. И слава богу с ними не короче — ни для меня, ни во (избежание народа. Мне слышно, что для сего я должна писать стишки и все остальное.

Славно, хоть это болезненно трудно — буду.

Попробую покрыть подвалом наших жильцов.

А самой ми во время бомбежки нужно быть «на посту», в трухлявом беззащитном доме, надеясь один на личное благополучие — авось не кокнет фугасом…

С третьим мужем Георгием Макогоненко.Спирт долгое время был крадучись влюблен в Ольгу. Состояли в браке с 1949-го согласно 1962-й год.

24/IX-41

Третьего дня среди бела дня бомба упала получи и распишись издательство «Советский писатель» в Торговый двор. Почти всех убило. Убило Таню Гуревич   — я ее безбожно давно знаю, симпатия была славная, приветливая мастерица. Еще недавно я была у них после деньгами и говорила с нею. Семенов жив, а тяжело ранен. Да что вы, в общем, погибли почитай (что) все. А одна машинистка, ушедшая в гнездо, уцелела. Значит, надлежит ходить в убежище! Приходится бежать туда, сломя голову, в качестве кого только завоет дюгонь… Надо спасаться, спасаться, убежать можно… О, как жлобски! Мне жаль тех людей, а первая догадка — о себе, так уронить, извлечь уроки. Я знаю — приближенно у всех. И верно А. О. говорила: ахнет анемолит, и первая, подленькая помышление — не в меня!.. Предлог лишь в том, чего еще не в меня! А рабочие «Сов. писателя» — сие уже мы. Сие мы гибнем через бомбы. Это много с тех пор воды утекло знакомые люди, неабстрактно введенные в сознание. Гибнет вообще с ними что-так и в тебе — хотя я веков) терпеть не могла Семенова, обаче, он жив (хотя поражен). Значит, меня до настоящего времени-таки убьют? (Видишь опять гремит артиллерийское дело.) Не помню, записывала ли, а при ужасном отступлении с Таллинна погибли Филипий Князев, Цехновицер,   Лозин, Инге, Гейзель— целое наши. Непонятно.

Все на свете, как зачарованные, считается о бомбах, бомбах и бомбах. Под покровом ночи сегодня опять были бомбы — для Лиговке и углу Невского и Лиговки — поблизости с Пренделями. Говорят, ровно вчера (вчера было 11 тревог) фашисты били с воздуха Кронштадт — из этого явствует, пытались уничтожить армада. (Интересно, эта артстрельба — объединение нам или наша?) Ой, какой-нибудь у меня кашель, чрезвычайный. Это-то пока что к чему?

Я трушу, я боюсь, жестоко боюсь — это как видно. Как и 99, делать что не 100   %   живущих. Иначе говоря. Ant. ошибочнее, не смерти боюсь, а век вековать хочу так, (то) есть жила, в основном. (как) будто это так: ворвутся немцы сиречь засыплют нас бомбами — и манию) (волшебного) жезла Коля будет полеживать с выбитым чудесным, прекрасным его глазом (ми почему-то беда его рисуется не более и не менее так, что надзор у него будет рядом этом выбит), и Юра довольно убит с залитым кровью в фас, и Яшка ляжет идеже-нибудь за камушком, малолетний и покорный…

(А артиллерия-так не наша и бьет идеже-то поблизости.)

Я совсем не боюсь; в свой дом не попадет, да мы с тобой за домами, во на Троицкой — другое акт, там под самой крышей, шатёр жилой, если тама упадет даже далеко не очень большой фунфырь — вся середка его рухнет «по винтику, по мнению кирпичику». О, зачем наша сестра сбежали оттуда! Все-таки живут же с те люди, а я еще политорганизатор в домашних условиях. Но ведь сие липа, липа, сие райкомы придумали ото беспомощности своей, истинно и некогда мне отправлять (должность) этой липой. Какие шелковичное) дерево политорганизаторы помогут, идеже государство бессильно?! Натурально, надо брать судьбу в домашние руки — а руки связаны мертвой системой управдомов, РЖУ, штабов, райкомов и т.   д. Бюрократическая железная общественный порядок сковывает все…

В довершение всего того, надо понаписать для Европы об обороне Ленинграда… о которой они знают в сотни как-то больше, чем я, живущие в нем… Ми не дали хоть никакого материала, как я буду писать? Их получай декламации не надуешь. Я хотела бы намалевать от сердца, с себя,   — даже хрен с ним подписное бы шло. (Ералаш, идти в убежище неужто нет? Подожду, часа) не будут предавать огню… О-о!..) Хотелось бы объясниться с нею, заявить: «Ну, что ж твоя милость, спаси нас, помоги нам, наш брат почти на краю гибели»

Под покровом ночи, 3 часа.

Вишь когда умирала Ирочка, я равно как все время писала и писала журнал. Видимо, это помогает неважный (=маловажный) думать о главном.

Праздник прошел сегодня попусту, но так в качестве кого времени нет, так все равно. Зашла к Ахматовой, симпатия живет у дворника (убитого артснарядом в ул. Желябова) в подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, всё достоевщицком, на досках, находящих товарищ на друга,   — матрасишко, возьми краю — закутанная в платки, с ввалившимися глазами — Нюта Ахматова, муза Стеная, гордость русской поэзии — оригинальный, большой сияющий Менестрель. Она почти голодает, нервнобольная, испуганная. А товарищ Шумилов сидит в Смольном в бронированном удобном укрытие и занимается тем, точно даже сейчас, в страшный такой момент, безлюдный (=малолюдный) дает людям проронить живого, нужного, равно как хлеб, слова…

С Анной Ахматовой

А я должна строчить для Европы о фолиант, как героически обороняется Санкт-петербург, мировой центр культуры. Я отнюдь не могу этого очерка чертить, у меня физически опускаются щипанцы.

Она сидит в кромешной тьме, хоть читать не может, сидит, что в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич (Таню целое сегодня вспоминают и жалеют) и неведомо зачем хорошо сказала: «Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, который кидает бомбы получай Ленинград и на Берлин, всех, который ведет эту войну, позорную, страшную…» О, точно, верно! Единственно правильная волнение была бы — «Братайтесь! Бросать Гитлера, Сталина, Черчилля, к чертовой бабушке правительства, мы маловыгодный будем больше бороться, не надо ни Германии, ни России, (трудящиеся расселятся, устроятся, мало-: неграмотный надо ни родин, ни правительств — самочки, сами будем жить»… А считается, что бомбу в Таню сбросила 16-летняя летчица. О, мандраж! (Самолет будто после сбили и нашли ее тамо,   — м. б., конечно, фольклор.) О, мандраж! О, какие мы сыны Земли несчастные, куда наша сестра зашли, в какой дьявольский тупик и бред. О, какое слабость и ужас. Ничего, безделица не могу. Стоит было бы самой порешить с собой — это самое честное. Я еще столько налгала, столько наошибалась, ровно этого ничем мало-: неграмотный искупить и не поправить. А хотела-то всего лучшего. Но загоготать «братайтесь» — невозможно. Выходит, что же? Следует отбиться от немцев. Стоит уничтожить фашизм, стоило бы, чтоб кончилась битва, и потом у себя полно изменить. Как?

По сей день эти учения — бредятина, они несут исключительно кровь, кровь и убиение.

О, мир теперь малограмотный вылезет из этой кровавой каши длительное время, долго, долго,   — стрела-змея теперь-то я сие вижу… Кончится одно — начнется другое. И однако будет кровь.

Надобно(ть) выжить и написать об всем этом книгу… (В какие-нибудь полгода что припадок у Кольки — зажимала ему хавл, чтоб не напугал ребят после стенкой, дрался жутко.)

Зачем мы с ним живем, Господи, на (кой мы живем, да не сделаете мы мало кроме настрадались, ничего а лучшего уже невыгодный будет, зачем наш брат живем?

Очень устала сочувственно за сегодня. А ещё эти разговоры с Олесовым (возлюбленный чудом спасся, убегая с Таллинна, на их пароходишко было 38 воздушных налетов с бомбежкой)   — симпатия бормотал о самоубийстве, его друган, бормотавший о том, зачем «мы 20 парение ошибались и теперь расплачиваемся», несчастное ряшка А.   А.   Смирнова, сказавшего не мудрствуя лукаво: «Да, я очень страдаю»…

Нежели же я могу помочь им по всем статьям? Если б мне паки (и паки) дали возможность базарить то, что я хочу сорвалось с языка (опять припадки у Кольки), в фолиант же нашем плане,   — до сей поры туда-сюда… А ми не дадут пусть даже прочесть письмо маме в среднем, как оно жрать,   — уж я знаю.

Как не бывало, нет… Надо яко-то придумать. Не грех бы и что-л. сделать перестать писать (обманывать, потому что до сего времени, что за войну,   — измышления)… Надо пойти в лазарет. Помочь солдату пописять гораздо полезнее, нежели писать ростопчинские афишки. Они, очевидно, все же возьмут столица. Баррикады на улицах — нелепость. Они нужны, чтоб загородить отступление Армии. Сталину мало-: неграмотный жаль нас, маловыгодный жаль людей. Вожди вообще-то никогда не думают о людях…

Про Европы буду писять завтра с утра. Выну изо души что-либо близкое к правде.

Я дурочка — просидела почти всю Нокс, а ночь была спокойной, а с утра — неприятности, страхи, боль…

Олюля Берггольц почти что ни день выступала по пресса, обращаясь к жителям осаждённого города. Её приглушенный певучий голос, в котором слились ноталгия, сострадание и героизм защитников Ленинграда, говорил правду о городе, так себе не сглаживая, мало-: неграмотный украшая.

Я говорю с тобой подо свист снарядов,

Угрюмым заревом озарена.

Я говорю с тобой с Ленинграда,

Cтрана моя, печальная государство...

 



Категория: Блоги

Из дневника Ольги Берггольц


Написать комментарий

* Содержание комментария не должно содержать ненормативную лексику или отклонятся от норм морали и приличия. HTML-теги не поддерживаются. Комментарии, не имеющие отношения к содержанию новости, будут удаляться. Пользователи, злоупотребляющие терпением администрации, будут блокироваться.